Долго смотреть в окно умеют только старики и дети. Кажется, я единственный, кто дотащил эту привычку до сорока и... ещё ни разу не встретился взглядом с такой же одинокой парой глаз.
Испанская ночь. В километре от меня — море. Его только слышно. Справа тюрьма. Её только видно: стены подсвечены. Красивая. Поинт оф интрест, поди.
Под балконом моего номера второстепенная дорога с мозаичным тротуаром. На дороге встретились две женщины на джипах. Встали водительскими окошками друг к другу, троекратно поцеловались и давай болтать.
Если бы я был кинокамерой, я бы перелетел с балкона обратно в свой номер и мельком показал бы вам очертания моей девушки. Очертания красивые, но находящиеся в состоянии пьяной отключки. Очертания, ради которых я не так давно расторг свой первый брак. Сын сказал, провожая: «Гулял бы и дальше втихаря. Чо уходить-то?!»
Я помню, как всё начиналось. Не то чтобы брак тяготил. Просто я писатель. Писатель эсэмэсок. Мне нужно всё время кому-то что-то писать. Желательно о любви, о том, что вообще происходит. Но не только о «том». О «сём» тоже. Я увидел Очертания на набережной. Она умудрялась одновременно смотреть мечтательно на вонючую «Москвареку» и бороться со сраным ветром. Который упорно пытался превратить её макси в мини.
Я так ей и сказал: — Вы — привлекательны. А я — чертовски хорош языком. Дайте ваш номер и вам никогда не придётся скучать. Да, я женат. Но пылкость моя свободна.
Через неделю мы вышли из текстовых лужиц в бурную реку телефонных разговоров. Ещё через месяц она поведала мне по телефону о самом сокровенном: однажды её пырнул ножом маньяк в парке и она дошла с этой раной до травмпункта. Отсидела там очередь и уронила медсестричку в обморок, раздеваясь.
Когда я знакомил Очертания с друзьями, она рассказала им ту же историю про нож в первые семь минут. Меня это немало покоробило.
Бракоразводный процесс занял несколько месяцев. За это время я успел пережить череду длительных запоев. Снял квартиру нам с Очертаниями. Купил дорогущую барбекьюшницу. Поставил её прямо в общественный полисад. Завязал и стал обычным семьянином-2.
Однако, у Очертаний были другие планы. Она всё сделала ровно наоборот: стала частенько не приходить домой спать, скандалить и бухать не по-женски.
ЧуднО!
Но я не камера. Я сижу и смотрю на двух болтушек. Амбиентного света в их машинках хватает на то, чтобы вылавливать в ночи тонкие запястья с браслетиками. Кудри, завитые Средиземноморьем. Блеск крестиков на немолодых, но шоколадных шеях. Да блин, они что, сёстры что ли?
От этих мыслей меня отвлекли... выстрелы. Палили в районе тюрьмы. Неужели в этой тишайшей стране а) сажают и б) стреляют?
От острожной стены освещаемый яркими конусами света с вертолётов бежал человек. Бежал к морю. Зачем? Допустим, у него там подельники на шхуне. Так вон же патрульные катера наготове!
Может, это съёмки фильма? А что? Массовку нанимать — дорого. Снимаем в настоящей тюрячке! Но я не вижу камер, кранов и т п. Только фигурка перескакивающая через валуны. Медленно. Очень медленно. Стреляли в воздух. Вертолетчики кажется даже зевают...
Метров в двухстах от моря фигурка снова подпрыгнула и... исчезла. Тотчас же в городе начали по американски, но нехотя, подвывать сирены.
Оххх, беглец где-то здесь! Он среди нас?! Как бы там ни было, весь наш городишко в одном моём не спящем лице за него... болеет. И я же говорил вам, что я писатель?! Мне нужно кому-то об этом написать!
Я почти не думал, когда нашёл в телефоне имя «Экс». Когда Очертания залезла в мой телефон в первый раз, она долго возмущалась: «Значит, бывшая жена у тебя “Экс”, а я — “Секс”?!» Не понимаю: что её обидело?
Я написал и отправил: «Прикинь, тут в Испании только что прямо на моих глазах сбежал из тюрьмы заключённый! Прожектора, выстрелы, а он бежит и бежит к морю...»
Что-что, а слушать она умела как никто другой на свете.
Ночь снова стала настолько тихой, что болтушек слышно везде. Под бэквокал цикад их голоса отражаются от черепицы, которая в холмистой местности иногда оказывается прямо под ногами. Голоса тонут в обугленных солнцем ставнях, которые однажды — лет сто назад — прикрыли от жары, и больше не открывали.
И никому не интересно, о чём они говорят.
Кроме не знающего каталанского меня.
На телефоне всплыли три точки: «Экс печатает…» Скорее всего, посылает.
В следующий момент боковое зрение играет со мной злую шутку. Чуть ниже джипов улица сворачивает и вот там, незамеченный ими, пробежал... человек.
Я не пьян. Человек был. Только очень маленький. Натренированное отцовское воображение машинально ищет рядом с такими образами кого-то взрослого. Прошло пять минут. Взрослого не было. Никого не было. А на шестой минуте снова появился маленький человек. Наверняка двух-трёхлетний. На этот раз он остановился, с любопытством огляделся — и снова исчез.
Забыв телефон, я выскочил из отеля и пулей просвистел мимо болтушек. Не женское это дело — детей по ночам на улицах ловить.
Я стоял на том же месте и озирался так же, как и он.
Неужели показалось? Есть такой психологический эффект — прайминг. Насмотришься на красивых баб — и тебя может возбудить… гаражная дверь. Через что? Через слово «неприступность».
Вдруг в тишине раздалось еле слышное хихиканье. «А был ли мальчик?»
Мальчик был. Он сидел на корточках под олеандром и считал, что мы играем в прятки.
Довольно быстро он оказался у меня на руках.
Один френд, сильно старше меня, как-то напивался со мной по следующему поводу:
— Сегодня я доживаю своё третье и последнее детство. Сыну исполняется 18. Дочка уже взрослая. Ну и плюс моё детство. Итого три.
Я ему сказал тогда: — Чувак, проходишь курсы, сдаёшь анализы, приходишь в детский дом и берёшь на руки ровно столько этих следующих детств, сколько сможешь унести...
— Донде вивес? — спрашиваю мальчугана.
Он тычет то в одну, то в другую сторону. Куда ж его сдать?!
В сложившейся ситуации я посчитал самым правильным оставаться посреди дороги у всех потенциальных свидетелей на виду. При этом нужно было с пацаном о чём-то разговаривать. Ему очень понравилась русская речь.
Каждый из нас хотя бы раз в детстве сбегал из дома. Однажды мои родители настолько сильно поругались, что я решил — всё, в бега. Лето для такого мужского поступка было подходящим. На одних полях созревала первая июльская кукуруза. На других пацанва уже наковыряла лазы и блиндажи в стогах. Еда и кров есть, короче. Нужно было только найти сообщников. Одному ночевать в стоге всё-таки сыкотно. Поэтому я вышел на улицу, объявил дружбанам о своем решении, и потом весь день они уважительно докладывали другим проходящим мимо малолеткам: этот сбежал из дома.
Слух о моей дерзкой выходке под вечер долетел и до отца. Он нашел сына-беглеца прямо во дворе, свистнул и крикнул: — Пошли кушать!
Отец патологически не умел готовить. А мать после ругани категорически отказывалась это делать. Пока через дня два-три муж в сотый раз не попросит у неё прощения. Поэтому я недоверчиво осведомился: а что мы, собственно, будем кушать?
— Картошку в мундире, блин. — сказал на всю округу папа.
Полицейский маячок лизнул наши лица синим язычком. Как пёсик.
Форменные, пружинистые парень и девушка подошли к нам. Девушка забрала у меня ребенка — тот сразу же уснул у неё на груди. Я бы тоже на такой... Ой, чего это я... А парень, вместо того, чтобы крутить мне руки, отдал честь, поблагодарил и даже извинился.
— Итс нормал, — резюмировал он по-английски.
Судя по всему, патрульные знали и мальчика и его семью. Они уверенно подошли к одной из наглухо закрытых дверей и вежливо-настойчиво подёргали кольцо-стукач. Дверь с резкой готовностью открылась, полицейских облило праздничным светом, целая толпа выскочила на мостовую и началась... речевая вакханалия.
Мне, взращенному «Местом встречи изменить нельзя», виделось окончание вечера таким:
Парень-полицейский строго говорит:
— Манька, ещё раз сбежит, я тя арестую!
«Гражданин начальник, не вели казнить! Смотреть буду в оба — век воли не видать». И всё — конфликт исчерпан. Но как только я развернулся уходить, сразу несколько человек закричало мне в спину:
— Сеньор! Сеньор! Эспера! Эспера!
На меня летел весь этот цыганский табор, чтобы... облобызать мазками благодарности. Сначала это сделала мать беглеца. Никакой эротики — только слюни, чеснок и заплаканная отрыжка дешёвым винищем. В обнимающем меня теле — только кости и жалкие остатки былой груди. Потом её сменила мать матери (или прабабушка?!) беглеца. Те же запахи и кости. Пока отдирал её от себя, другие люди жестами объяснили, что старушке-то сегодня исполнилось... 90, сука, лет!
Ещё больших усилий стоило отказаться идти к ним в дом.
И тогда... мать и мать всех матерей испанских устроили мне танец прямо здесь. На мостовой. Вместо музыки — прихлопы. Вместо страсти — просто жизнь. И копы тоже хлопали!
Вот такая жизнь. Страстная!
Цыгане ушли, оставив меня счастливо оттирать лицо.
После такого танца насекундочку захотелось замутить с говорливыми водителками. С обеими сразу. И не важно сколько им лет. Мне самому скоро столько же.
А ещё стало жутко интересно: как полицейские оказались тут, если болтушки всё ещё трындят преспокойненько? Вот сейчас полиции нужно снова там проехать, но уже в обратном направлении. Я подбежал к месту их встречи и обомлел: полицейская машина аккуратно, чтобы не задеть ни джипы, ни скамейки, ни урны, протискивалась по тротуару! Поравнявшись с женщинами, они салютовали им однократным «уиу». Болтушки слегка опешили, расплылись в улыбках и стали наиграно грозить стражам порядка своими худенькими кулачками. В итоге все четверо, заглушив моторы, в полголоса болтали о чём-то, смеясь и подначивая друг друга.
Проходя мимо, я сказал им «Ола». В ответ — эхом — тёпленькое четверное «Hola!»
Оля. Так зовут ту, что дрыхнет сейчас в моём номере. Ей нравится Испания. Потому что «её тут все приветствуют по имени».
Разве можно спать в такую ночь? Только за телефоном в номер заскочу — и на море. А то ж его отсюда не видно ни хрена.
Старенький айфоша сквозь решётку треснувшего экрана показывал сообщение от первой в моей жизни жены:
«Добежал?»
