21
В 21 годик я выиграл командировку в Лондон. Это хорошо. Но у меня не было паспорта — его забрал военком. Это плохо.
Так я узнал, что настоящие секретарши настоящих банкиров могут создавать новые паспорта из воздуха. Надо было только купить канцтовары и привезти их в ОВИР.
Секретарше в принципе приглянулась идея использовать меня в качестве мальчика на побегушках. Так я оказался в московском Доме Актёра. В просторном помещении, похожем на учительскую, актеры из кино устало курили. Я оставил им паспорта всей нашей делегации. Через неделю опять слетал в Москву. Те же актеры сквозь дым передали мне паспорта уже с визами.
Я был единственным из всех, кто свою командировку как бы выиграл. У нас были корпоративные курсы английского. И хозяин супер-секретарши принимал у курсантов экзамен лично. Я «сообразил» положить шпаргалку под стекло и нагло зачитал с неё текст. Хозяин впечатлился и объявил победителя. Остальные члены делегации были откомандированы за то, что они шишки.
Москва
Раньше я нигде, кроме Москвы, за границей не был. И с шишками раньше встречался только за обедом в банковском ресторане. Однажды я ел за одним столом с начальником службы безопасности. Когда он огромным своим пальчищем убил ресторанского таракана, бежавшего от хлеба к борщу, под такой охраной есть стало спокойно.
Чтобы лететь в Лондон, нужно прилететь в Москву. Конечно же, с ночёвкой. Мой сосед по комнате — начальник банковского гаража — сразу захватил проводной телефон и начал обзванивать каждого москвича на предмет «Я тут проездом. Давай бухнём». Насколько я понял, москвичи — народ непьющий. Никто с гаражником бухать не хотел.
От этого шума я ушёл гулять по Москве. С Леной.
Лена была шишкой, с которой я работал непосредственно. Ей было за сорок. Лена пользуется вниманием со стороны мамонтов и мумий. Спокойно! Она сама о себе так говорила. Лена любила бегать из одного города в другой и обратно. Я программировал для неё реестр акционеров. И каждый день она копировала все мои труды на три дискеты. Одну клала в сейф. Вторую — в сумочку. Третью — туда, куда мамонты нет-нет да и заглянут, если с ростом повезло.
Прогулка с Леной началась как на работе. Она озвучила план: мавзолей, Большой, Арбат, Макдоналдс. У Ленина было закрыто. В Большом мне удалось вздремнуть в крохотном зальчике под квартет. На зимнем Арбате я задубел, пока художник пририсовывал ей осиную талию. В Макдоналдсе запомнились огурчики в чизбургере.
Лена заляпала свой портрет соусом. Получилась шишка в рябине.
В тот вечер мы всё это прошли пешком. Ну, как пешком, Лена всё время бежала. Вид сзади был у неё весьма стройный, даже в пальто. Некоторые оборачивались. Я смотрел на них и думал: наивные, это вы её спереди не видели.
У Лены лицо было всё в пигментных пятнах. Волосы никогда не поддавались расчёске и были покрашены сразу в два-три цвета. И вот так она бежала по Маховой, Пречистенке... А я едва поспевал, спотыкаясь.
Равно так же сегодня мчусь по Москве и я. Потому что в Пушкина билетов нет. И надо успеть до Моссовета. Сначала за мной не поспевал сын. Теперь запыхивается дочь.
Город, из которого не выбежишь.
Шереметьево
Мы заполняли таможенные бланки целую вечность. Пока не пришла Заместительша Хозяина Супер-секретарши и не сказала нам, что ничего заполнять не надо. С этой секунды мы в её власти. Женщина — экс-главбух АвтоВАЗа, ростом под два метра без шеньона, ты — наша Звезда, Мать и Кошелёк!
Возглавляемая Замшей делегация нестройно перешла границу и выстроилась на регистрацию авиабилетов. В этот рутинный момент выясняется, что все наши билеты недействительны. Никто ни в какой Лондон не летит. Вам и Москвы — за глаза.
Сидим на чемоданах. Проходят часы. У Замши заканчиваются матерные слова для девочек на стойке регистрации.
Лена несколько раз нарушила границу нашей Родины, подпольно снабжая своих то сэндвичами, то водой, то таблетками. Ну, да-да, я носился за нею тоже, как хвостик — вы угадали.
Внезапно длинноносое ухоженное строгое лицо Замши исказила улыбка.
— Я купила нам новые билеты! Мы летим Бритишем!
Пластиковых карт и мобильных телефонов тогда даже у банкирш не было. Как ей удалось провернуть такую покупку?!
Воистину, можно вывезти девушку из бухгалтерии...
Для человека, ещё недавно пытавшегося пластиковым ножом вскрыть тюбик с аэрофлотовским кетчупом, попасть в эпицентр английского сервиса British Airways было... Ну как вам сказать... Очень хотелось потрогать стюардесс. Вот прошла по проходу чопорная. За ней — Монро в спецовке. И следом, о боже... негритяночка!
— Прямо дух захватывает! — воскликнула Лена, обшаривая девушек взглядом ещё беспардоннее, чем я.
Я всё-таки потрогал! Очень холодная рука. После третьего шкалика виски я даже осмелился ей об этом сказать. По-английски! И она ответила мне на нём же:
— В нашем экипаже я ответственна за лёд.
Конюшня
Нас поселили в пригороде Лондона. В бывшей конюшне. Гостиница и учебный центр в одном здании. Нас сразу же начали кормить и поить. До самого Шереметьева. Ещё в школе я любил и ненавидел чужие дни рождения. Потому что на них нельзя было съесть всё-всё...
Рульки, какие-то ростки под блючизом... Я страдал от обжорства. Думал ещё, что буду страдать от одиночества. Но нет. Нашему Начбезопаснику — Натанычу — было одиночнее всех. Он даже на занятия не ходил — стеснялся. Однажды он попросил меня купить гостинцев внуку... И водки Столичной. Пока мы пили, закусывая конфетками с ликёром, произнесено было от силы слов пятнадцать. Я тогда не понимал, что произошел старт дружбы. Коротко, но навечно. Как лиз ньюфаундленда.
В общем, какой-никакой, а английский-то у меня был. Поэтому меня быстренько задолбали трудностями перевода.
Но были и приятные моменты.
Катя — это безусловная мисс нашего банка. Она была настолько мила и ухожена, что ей прощалась фанатичная круглогодичная любовь к сапожкам. Сапожки она подбирала абсолютно рандомно, но неизменно на несколько размеров больше, чем надо. Поэтому её тоненькие ножки всегда выглядели как два карандаша в двух пустых карандашницах. Каждому, кто её видел, хотелось поднять её и вынуть из этой гигантской обуви. Уверен: там бы еще и туфельки уместились...
Катин голосок слушал любой, кто звонил узнать курсы доллара у нашего автоответчика. Вместе с ней работали в валютном отделе ещё два огромных детины. Всю троицу отправили со мной в Лондон — сбывать излишки фунтов. Детины раскатисто называли Катюшу «Валютчицей» и неустанно гоготали над собственной одной шуткой: «Одной рукой я держу трубку, другой...»
В общем, Катя «уговорила» меня прогулять занятия и прямо с утра поехать с ней в Harrods. Там произошло следующее. Катька набрала барахла. Зашла в примерочную. Начала что-то громко рвать. Потом попросила у меня ножницы. Долго что-то резала. А потом... заплакала.
— Кать, ты чего? Тут, это.. продавщица спрашивает, что произошло и можно ли ей к тебе зайти...
— Нет! Я в одних сапожках! — и рыдания продолжились...
Чуть позже, в пабе, выяснилось: Катька узнала, что бойфренд ей изменяет. Вся одежда была куплена им. Поэтому его подачки уничтожены. Зато теперь Катя обновилась на все сто.
— При чём оказалось, что он мне изменял с ней ещё до того, как мы начали встречаться. А у тебя как дела?! — рыдая, болтала Катя.
Традиционно, разговаривая с сидящей на барном стуле красоткой, я несу асексуальную пургу:
— Знаешь, я сегодня в гостиничное окно смотрел на самую обычную женщину. На обычной машинке. Приехала на службу... Усталая уже с утра... Кофе в руке... Я ей завидовал и хотел бы когда-нибудь пожить такую жизнь... Но... Но почему она была настолько... недовольная? А мы... Мы тут уже все в диатезе от халявного апельсинового сока...
— Вооот! Вот и я говорю: им тут всем плохо. Ты же знаешь, что сын нашего управляющего тут учится? Меня, как всегда, попросили выгулять пацана. Маршрут наш с ним стандартный. Туда пошли — грустный. Сюда пошли — грустный. Я ему: «Ты чо кислый?! Тебе 15 лет. Ты в Лондоне живешь. Денег дохрена. Чего тебе ещё надо?!» А он знаешь что?
— Что?
Катька взяла мою руку и на секунду прислонила её к своему бедру.
— Он так вот сделал и говорит: «Дай!» А я говорю: «Полай». И он ка-ак залает на весь Трокадеро!
Слава богу, она начала улыбаться.
Спустя тридцать с лишним лет я могу по памяти нарисовать тот капроновый узор, с которым на мгновение соприкаснулась моя ладонь.
Вы будете смеяться, но вскоре к нам подскочила весёлая и лохматая... Лена. Как она нас нашла без всяких ваших геолокаций — загадка двадцатого века. В общем, Лена меня оттащила от Катиных слёз и желёз (это для рифмы чисто).
Тауэрский
Утащила и объявила планы на этот спонтанный выходной: Дворец, Аббатство, Гайдпарк, Тюссо. И... Она побежала...
Мы бегали по Лондону и ничего не ели. Потому что устали от еды... Пауза случилась только у туалета рядом с Гайдпарком.
Я смело вызвался проверять его первым. Кабинка прямо на троттуаре. Уселся. Приготовился. Показалось, что дверь не закрыта. Нажал на какую-то кнопочку и... вот он я посреди Лондона с голым задом экспонат. И ржущая-ждущая Лена тут-как-тут.
А потом стемнело. Я из последних сил догнал Лену и... поцеловал.
Частенько, когда целуюсь, меня мучает вопрос: а когда оторваться? Особенно если женщина не прерывает сама... Сколько?...
Мимо шли японцы с флажками и дружно одобряли наше действие. Хоть бы толкнули нас, что ли...
Сколько?
Я сумел остановить Лену поцелуем. А как остановить поцелуй — не знал.
Далее, слегка пошатываясь, Лена помахала такси. Темнокожий водитель высунулся ей навстречу.
Лена спросила на единственном известном ей языке:
- До Бромлея довезёшь?
Негр приветливо ответил:
— Без проблем, красавица! Дарогу пакажешь?!
Мы едем в кэбе и молчим. Последний вечер Лондона.
Около её номера я спросил: — Слышал сегодня утюг с доской у тебя... Можно погладить рубашку? — Marks & Spenser? Ты теперь денди? Заходи, конечно...
И да, поцеловались мы именно на Тауэрском мосту... До сингла Земфиры, подсмотревшей из детской коляски нашу историю, оставалось лет семнадцать...
Бромлей
Через несколько минут я распаковал новенькую рубашку, в которой собирался завтра лететь домой... Надел её зачем-то и пошёл в ней к Лене.
Лена: — Хочешь, чтобы я на тебе её гладила?
Расстегнулся, по-дружески оголился и отдал ей рубашку. Хотел помочь разложить гладильную доску и... тут мы оказались очень близко. Конкретно я был сантиметрах в пяти от той части Лены, куда заглядывают мамонты.
Нужно было срочно что-то пошутить:
— Дискета на месте?!
Лена смеётся, доска со щелчком раскладывается, Лена с утюгом уходит в ванную.
И тут в номер ворвалась... Замша.
Уставилась на мой неатлетичный торс:
— Сорри или экскьюзми? Что больше подходит сейчас?
Я не знал что ответить.
Замша продолжила: — Что, шпаргалочку не захватил?!
В это время Лена вышла из ванной и стояла позади начальницы с утюгом, наполненным водой.
Замша спиной обратилась к Лене: — Ну... ты когда нагладишься... Диму мне пришли. Семь минут за карьеру. Справедливо? — и вышла.
Лена гладила мою рубашку — это хорошо. Я мучительно молчал — это плохо.
Эврика:
— Лен, наши все наверняка уже в прощальном разносе... Может, и нам? Хочешь, джина с тоником принесу?
Лена, окутанная в утюжий пар, ответила по-деловому: — Да у меня есть... и тон и джиник... а вот льда нету.
— Дык я это... мигом! — возрадовался я движухе и очутился с голым торсом в коридоре. Как это обычно бывает в киношках, прямо на меня вываливаются из-за угла два пьянющих коллеги.
– Лёд есть? — спрашиваю.
— О! Мы же за льдом ходили... Разворот!
Втроём мы пошли грабить ночную кухню. Взяли по два огромных пакета и по-воровски, на цыпочках дошкандыбали до места финальной лондонской попойки.
В тринадцатом номере было человек 10-15. Курили. Орали. Пели. Секретничали. Кто-то долго рассказывал чьему-то оголенному плечу длинную историю. Рука на плечо. Стряхнули. Снова — стряхнули. И так тысячу раз.
В основном банковские шишки обсуждали покупки: «Ты камеру купил? Да! Молодец. А ты купил камеру? Нет. Тоже молодец.»
Это был, скажем так, молодёжный срез нашей делегации. Я ни с кем не был знаком, кроме двух детин из валютного и...
Не сразу заметил я на кровати Катю. Судя по всему, догналась она знатно и спала крепко. И знаете что... Вы не поверите... Катя запрокинула голову, оголив практически идеальную шею. На которой, о Господи боже мой, к утру вырастала чёрная точечная борода. Клянусь! Я один это вижу?!
Баланс Ж-М в номере постоянно нарушался. Детины целенаправленно выпроваживали из номера женщин. Когда исчезла последняя юбка, мужики стали расходиться сами. Остались только два детина-бугая, я и Катя.
Бедная, как же она старается всю жизнь это скрывать...
Выпито много. Наверное, мне нужно было уходить. Вот и детины говорят: сдрисни, мол, Дима, отсюда... И потные такие вонючие кажется они уже физически оттесняют меня к двери.
Уходить или не уходить...
Или...
У выхода из номера висел телефон. Я быстренько набрал номер:
— Натаныч, код фиолетовый. Номер тринадцатый.
Детины не успели переварить происходящее. Через 20 секунд свет в прихожей заслонил собой наш Безопасник.
Натаныч прошёл сквозь детин, взял Катю на руки и понёс вон. Выходя, распорядился: — Дима, сапожки прихвати. А вы двое по домам!
Один из детин попытался возбухнуть типа:
— Это мой номер...
— Тогда брысь под одеяло. Передёрни и баиньки. Через пять минут приду — проверю.
Когда мы закрыли дверь Катькиного номера, Натаныч смерил меня взглядом и озвучил отложенное удивление:
— А ты чего такой... голенький?
— Натаныч, дай накинуть что-нибудь.
Он выдал футболку мне по колено, и больше ни слова в ту ночь и в то утро я от него не услышал.
Почему я не пошёл к себе? Мне мерещились хищные замши под дверью моего номера.
Почему я не пошёл к Лене? Ну это вообще очевидно настолько, что... ну о чём тут и говорить...
Я спустился в темноту учебного центра. И вдруг увидел там работающий проектор. А рядом с проектором — нашего преподавателя английского. Его машина сломалась. Британский Супер-сервис обещал приехать в шесть утра.
Так я открыл для себя Мистера Бина. Мы ржали с преподом, как кони этой некогда конюшни. Это хорошо.
Но Мистер Бин никак не мог обогнать старушку на лестнице — это плохо.
Или...